?

Log in

No account? Create an account
 
 
22 November 2009 @ 12:46 am
Nanowrimo 17-18  



***
- Вы уже знаете, чем закончится наша беседа, - многозначительно сказал Создатель.
По крайней мере, интонации его голоса - хотя как можно быть уверенным в интонациях на уровне изначального бытия? - были именно многозначительными. Как будто он готовился объявить решение.
Шемхазай посмотрел на своих друзей. Удивительно, отметил он, что ни один из нас не расстался с тем обликом, который носит в мире внизу. Оберон по-прежнему смотрит зелеными, такими яркими на нежном лице, глазами, хотя здесь ему не нужны человеческие глаза. Азраэль сохраняет свои не слишком примечательные черты, готовые измениться в любой момент, и длинные, тонкие пальцы гладят складку серого шелка. И я тоже. Я остаюсь в той форме, к которой привыкли люди, не позволяя ей исчезнуть, поддаться расплавляющему, расщепляющему действию этого пространства. "Этого пространства"? Странный оборот. Мы созданы и действуем на уровне изначального бытия, напомнил себе Шемхазай, мы - не люди, мы не прикованы к миру, в котором только что случилась беда.
"Ты уже чувствуешь себя предателем? Если нет, то самое время". Шемхазай сначала не понял, откуда исходит этот голос. Как будто часть его сущности отделилась и говорит с ним.
"Анна ждет тебя. Гвардия ждет тебя", - продолжал голос.
Не может быть, чтобы здесь со мной могли говорить из Цитадели. Конечно, нет. Но что это тогда?
Голос словно вздохнул. "Ты столько лет провел в этом мире, что успел его полюбить. Или нет?".
Конечно, да, мысленно ответил Шемхазай. Не только необычайную красоту неба и текущей воды, не только звук молитвы, произносимой голосом ребенка - все, все, что есть в этом мире. И непрочные дома, и смешную гордость облеченных властью, и деревья под солнцем, и Гвардию - как они верят мне! - и Анну. Я успел полюбить этот мир, пытаясь как можно лучше его понять. И что теперь?
Азраэль говорил, сосредоточившись, прищурив глаза:
- Я понимаю, что все очень сложно. И теперь, после карнавала, еще сложнее. Но я думаю, что мы найдем способ все исправить. Если не я один, то все вместе. Вы согласны?
Оберон покачал головой.
- Я не знаю, но что еще остается? Мы будем пытаться дальше, пока возможно.
- А что скажешь ты, Шемхазай? - испытующе спросил Садовник.
- Мы не имеем права бросить этот мир сейчас. Пока мы сильны, мы будем сражаться дальше. Ради этого мира и ради тех, кто верит нам.
- Вы все говорите одно: мы будем делать то же, что и делаем. Почему вы думаете, что сейчас у вас получится?
- Мы не знаем, - пожал плечами Азраэль. - Ошибки неизбежны. Но это не значит, что нужно все бросать. Будем продолжать. Разве есть другой выход?
В зале посветлело, словно сбоку всходило невидимое солнце. Из призрачных окон полились потоки ровного, плотного света.
- Да, есть и другой выход. Не думайте больше об этом мире. Я собираюсь уничтожить его. Сейчас он не больше, чем источник энергии для Цитадели. Вы проиграли. Точнее, мы проиграли.
Боль Садовника обожгла Шемхазая - так обжигает внезапное прикосновение пламени или внезапная мысль, к которой ты не был готов.
- Нет, - сказал Шемхазай.
Только одно слово, но он почувствовал, как вокруг него скручиваются в тугую воронку потоки невидимых сил. Обвивают его, сжимают, проверяя на прочность. Не Создатель вызвал к жизни эти силы - это изначальное бытие колышется, как море, столкнувшись с неожиданным препятствием. Ведь воля творца этого "особенного мира" - это прямая воля законов изначального бытия, это его голос. Если так, то сопротивление невозможно.
Шемхазай стоял прямо, собрав все силы, удерживаясь. Сила на силу. Безнадежно.
Он посмотрел на Оберона и Азраэля и мысленно сказал им: "Спасибо за все, друзья". Оберон отвернулся, отчаянно ответив: "Спасибо! Прости за все"; Азраэль, напротив, встретился с ним глазами: "Я всегда восхищался твоей смелостью, друг".
Как будто стрелы прошивают тело навылет: боль и удивление. Ну что ж. С чем я взялся спорить. Но Шемхазай по-прежнему не терял внутренней точки опоры - невидимого центра в нем самом, той самой точки, о которой он столько говорил своим воинам.
Потоки вокруг него постепенно слабели, теряли направление, рассеивались.
"Или нет? - впервые подумал Шемхазай. - Быть может, воля Создателя - это только воля Создателя?"
- Нет, - повторил Шемхазай. - Ты не должен так поступать.
Садовник сделал едва заметное движение, будто пожал плечами - схематичная фигура чуть качнулась.
- Ты споришь со мной, создание рук моих? Впрочем, этого следовало ожидать. Ты весь пропитан воздухом этого мира, его грязью.
- В этом мире есть не только грязь, - Оберон казался уязвленным и растерянным. - Ты сам создал его. Ты знаешь, сколько в нем красоты.
- Когда-то так и было. Но теперь все кончено. Покиньте этот зал. И не возвращайтесь вниз - я пошлю других Садовников объявить людям о конце. Может быть, хотя бы перед смертью кто-то из них раскается. Что делать с вами - я решу позже.
- А наши ученики? - горько сказал Шемхазай. - Ты убьешь и их? И Гвардию, и Шутов, и сына Азраэля, и… - он замолчал, не в силах сказать "и Анну, которую я люблю".
Свет, льющийся из окон, делался все ярче и плотнее. Он выплескивался из широких проемов беззвучными волнами, и оставался в зале. Фигуры ангелов уже по пояс были залиты этим сиянием, и лица казались плоскими, нарисованными на фоне света. "Как будто мы исчезаем", - подумал Шемхазай.
Свет, как и тьма, уничтожает все. Только тьма поглощает, вбирает в себя, а свет перекрывает, лишая линий и форм, закрашивает собой.
- Ты хочешь, чтобы все кончилось вот так? Без предупреждения, без прощания? Ты не думаешь, что это жестоко?
Неизвестно, на что рассчитывал Азраэль, говоря это. Может быть, хотел напомнить Создателю о том, с какой радостью он когда-то показывал им троим юный, пустой мир, ожидающий своих странников и хозяев.
- Это неважно, - устало ответил Создатель, и Шемхазай снова почувствовал его боль, боль разочарования и бессилия. - Никакого будущего уже нет. Есть только мир, всем своим существованием помогающий Цитадели, делающий ее все сильнее и сильнее. Что в наших силах? Закончить этот мрачный пир.
- Но уничтожение этого мира, страх людей - разве это не то, чем питается Цитадель?
- Да, но это в последний раз.
- Я хочу хотя бы попрощаться, - Шемхазай сам услышал, как умоляюще звучит его голос. "Что сделал со мной этот мир? Мне больно, и это не просто боль неудачи. Я не хочу потерять… что? Анну? Гвардию? Настолько не хочу, что уже совершил невозможное - возразил Создателю, да так, что потревожил силы изначального бытия?"
- Глупая мысль, - ответил Садовник. - Зачем тебе видеть их еще раз? Какая разница?
- Ну что ж, как прикажешь.
Не дожидаясь ответа, Шемхазай развернулся и вышел. Помедлив, Азраэль и Оберон последовали за ним - медленно, по пояс в ослепительном сиянии, они шли, как люди, выходящие из моря на берег, только никакого берега не было.

- Я возвращаюсь, - коротко скажет Шемхазай.
На уровне изначального бытия время идет иначе, если вообще идет. Нельзя сказать, быстро ли он решил это. Может быть, прошло лишь несколько рассветов. Может быть, годы.
- Шемхазай, я понимаю, что ты хочешь вернуться, но разве мы можем? - Оберон спросил это очень осторожно, без интонаций.
- Почему нет? Мир еще открыт. Пока еще вестники расскажут всем, что их ждет… Мы успеем. Если хотите, конечно.
Азраэль неожиданно быстро ответил:
- Я хочу.
Оберон, казалось, ненавидел сам себя, когда сказал:
- Но как мы можем ослушаться? Мы же всегда служили ему.
- Вспомни Тету, - тихо ответил Шемхазай.
Полупрозрачная фигура Оберона дернулась, как от удара.
- Тета, Анна, Нери, - рассмеялся Азраэль. - Мы хотим попрощаться с женщинами. Кажется, этот мир привязал нас к себе крепче, чем мы думали.
Не глядя друг на друга, ангелы покинули уровень изначального бытия. Они были слишком заняты собственными мыслями, чтобы заметить, что за ними кто-то наблюдает. Едва прорисованная фигура, сотканная из полос света - новый ученик Садовника, которого люди будут звать Уриэль.

***

Найти тех, кто отравил плоды, оказалось проще, чем думала Анна. Гвардия использовала для этого городскую стражу, со всеми ее отделениями и осведомителями - после разговора Анны с правителем стража стала куда покладистей, чем раньше, и явно старалась делать свою работу.
Торговцы сладостями, все как один, оказались совершенно невиновны. Чтобы это понять, даже не требовалось чтения мыслей: те из них, кто не бежал из города в ужасе или не был растерзан толпой на следующий день, клялись всем святым, что они не знали, что абрикосы отравлены. Абрахам и Декар лично побеседовали с парочкой таких людей. Отпуская их с миром, начальники Гвардии пожимали плечами и говорили: "Самый большой грех, который есть на этих людях - сговор по поводу цен. Чтобы в ночь карнавала заработать побольше. Но на хладнокровные убийства они совершенно, слава Создателю, не способны.
Если не торговцы, тогда кто? Очевидно, один из землевладельцев, продававших им абрикосы. Тут история вышла сложнее, чем с продавцами сладостей. Почтенный ???, крупный торговец фруктами в восьмом поколении, дававший работу сотням бедняков в сезон, неожиданно исчез из собственного дома. По крайней мере, когда стража пришла допрашивать его, навстречу вышли лишь растерянные домочадцы. И уверяли, что хозяин дома вот только что был здесь, и непонятно, куда он мог уйти. За домом установили слежку, но ??? так и не вернулся туда.
Разумеется, это послужило косвенным доказательством его вины.
Остальные купцы встречали стражу и Гвардию с одним и тем же выражением на лицах: несчастным, испуганным и растерянным.
- Я уже отдал все деньги, вырученные за эти проклятые абрикосы, семьям погибших. И отдам еще, если будет нужно, - быстро, запинаясь, говорил какой-то землевладелец. - Кто же такой грех на душу взял-то? В ночь карнавала, дети… - тут он чуть ли не начинал плакать. - Конечно, посмотрите все. Да, я готов говорить с Гвардией.
Несколько раз в день Абрахам и Декар рассказывали Анне, как движется дело с абрикосами и дело со статуями. Второе, кстати, свелось к поискам лучшего скульптора Школы - именно он писал для статуй кусочки пергамента и лично вкладывал эти кусочки в рот каждой. Поскольку в Школе никто и никогда не закрывает двери, это видели не один и не два человека. Они и вспомнили, что закончив работу, ??? сказал помощникам, что отправляется на карнавал - чтобы хоть посмотреть, как статуи будут играть. Он не вернулся в Школу ни утром, ни позже.
"Предатель в Школе, - с тоской подумала Анна. - Невозможно в это поверить. Скульптор-убийца. Почему, зачем?"
Вечер клонился к закату; Анна сидела на террасе над внутренним двориком, наблюдая, как Гвардия готовится к ночным действиям. Кто-то пойдет на улицы города, кто-то будет охранять этот дом, а кто-то отправится в Дом Шутов и в Школу. Воины коротко прощались друг с другом, расходясь на свои места. Формула прощания была краткой и загадочной для чужих ушей; ее можно было перевести как "Даже через смерть", и непонятно, о чьей смерти шла речь. Это означало либо готовность умереть, либо готовность убить, а скорее всего - и то, и другое.
Уже час, как никто не задавал Анне вопросов и не приносил известий. В последние дни такое бывало редко; ей еле хватало времени на сон, а остальные часы были заняты делами. Анна чувствовала, что ей нужно каждую минуту, пока хватает сил, говорить с Гвардией. Без Шемхазая они балансировали на грани растерянности и мрачной решимости; при малейшем подозрении они были готовы броситься в бой. В глазах Абрахама и Декара Анна видела полную готовность повиноваться, но и вопрос: что будет дальше? Она сама не знала. Но как сказать им об этом?
Было и еще кое-что, о чем Анна не говорила никому. Она украдкой, оставаясь одна, смотрела на себя и гадала: когда это станет понятно всем? Пока еще нет, но если Шемхазай не вернется и через два месяца?
Несколько раз к ней приходил Шеб, ничуть не обескураженный их маленькой стычкой в Школе. Шуты перестали действовать: ни игр, ни мистификаций, ни ученых бесед за стенами Дома Шутов. Шеб говорил об этом как о печальной неизбежности. Сам он пробовал разговаривать и со случайными людьми на улицах, и с членами семьи правителя, но везде встречал только одно: глухое молчание и подозрительные взгляды.
- Игра не терпит страха, - как-то раз сказал он. - Я еще не так много знаю, но в этом уверен. Пока люди боятся Шутов, игры не будет.
Анна хотела спросить его: что мы будем делать, если он все-таки не вернутся? Но не решилась.
Тем временем правитель послушно исполнял все условия своего вынужденного договора с Гвардией. За день до того, как огласить на площадях новый указ, он отправлял черновик Анне. Переступив через самолюбие, он публично попросил прощения за свои оскорбительные слова в адрес ангелов. Более того, он предложил Гвардии несколько мест в своем совете. Декар фыркнул, услышав это.
Каждый вечер Анна говорила себе: завтра нужно увидеться с матерью, но на следующий день на это никогда не хватало времени. Смутное чувство вины все усиливалось, когда мать пришла к ней сама.
Как обычно, она оглядела дом невесело и с осуждением.
- Говорят, ты теперь командуешь этими людьми? - без предисловий спросила она, присаживаясь на уголок скамьи.
- Я вовсе не хотела этого, мама. Так решил Шемхазай.
- А ты выполняешь его приказы, конечно, - покачала головой мать.
- Конечно, - с легким удивлением повторила Анна. - Что ты имеешь в виду?
Мать вдруг придвинулась к ней ближе и прошептала:
- Уходи, пока не поздно. Ты в опасности.
- Не больше, чем все остальные. И куда мне идти? Мое место здесь.
- Он совсем подчинил тебя, - горестно покачала головой мать. - Как же ты не видишь?
- Да о чем ты говоришь? - не выдержала Анна. - Знала бы ты, какое это счастье. Чего ты боишься? Это ангел. "Руки и глаза Творца", ты помнишь?
- Эти глаза и руки видели и сделали столько зла. Но ты еще можешь уйти, ты просто не хочешь. Ничего, я помогу тебе.
- Мама, - растерянно сказала Анна, - что ты говоришь? Мне не нужно помогать…
Она инстинктивно отодвинулась чуть дальше, убрав руки со стола и откинувшись на спинку кресла, даже хотела встать - так велико было смутное беспокойство - но не успела. Быстрым движением мать Анны достала из рукава темную бутылочку и дернула пробку на себя, направляя горлышко бутылки в сторону Анны.
Анна почти смогла увернуться, но жидкость рванулась из бутылочки широким веером, и несколько капель попали ей на волосы и лицо.
В воздухе возник режущий запах - Анна не узнала его, но точно знала, что это запах смертельной опасности.
Уронив бутылочку на пол, мать Анны с ужасом смотрела на свои пальцы, испачканные легкой, но вязкой жидкостью. Ее губы шевельнулись, но выговорить хоть слово она уже не успела. Неловко подавшись вперед, она упала лбом на стол.
"Стража!" - хотела крикнуть Анна, но не смогла. Ей не повиновался ни голос, ни руки. Отчаянно вскинув глаза вверх, будто ища спасения, она медленно, раскачивая кресло последними бессознательными движениями, лишилась чувств.